Скучание и тоска: как причина смерти меняет структуру переживания утраты
- Интервью со 105 русскоязычными респондентами, пережившими утрату, в возрасте от 20 до 41 года (M = 28,3, SD = 7,69), из них 90 женщин (85,7%) и 15 мужчин (14,3%); с момента смерти прошло от одного года до одиннадцати лет (M = 5,03, SD = 3,59). Группы по причине смерти: болезнь – 48 человек (45,7%), старость – 24 (22,9%), несчастный случай – 33 (31,4%).
- Интенсивность скучания значимо различалась в зависимости от причины смерти (H-критерий Краскела-Уоллиса = 11,043, p = 0,004): наименьший средний ранг при смерти от старости (40,44), наибольший при гибели в результате несчастного случая (65,82), утрата вследствие болезни занимает промежуточное положение.
- Субъективная динамика интенсивности во времени также различалась (χ² = 18,678, p < 0,001). В группах болезни и старости преобладал ответ «стало проще», тогда как утратившие близкого внезапно чаще указывали, что интенсивность не изменилась (χ² = 12,223, p = 0,002).
- Во всех трёх группах выделено инвариантное ядро переживания: доминирование грусти, воспоминания и мысленные обращения к умершему, обусловленность триггерами, амбивалентность болезненных и позитивных содержаний. Межкодировочная согласованность (каппа Коэна) составила 0,82; ядерными признавались категории с частотой упоминаний выше 40%.
МКБ-11 поместила стойкую тоску в центр пролонгированного расстройства горя, и теперь клиницист обязан решать прямо в кабинете, является ли предъявляемая тоска диагностическим ядром или обычной работой скучания по умершему. Отечественный клинический словарь эту задачу усложняет: «тоска» и «скучание» употребляются почти как синонимы. Коллектив Костромского государственного университета попытался развести их эмпирически и обнаружил, что разведение опирается на обстоятельства смерти.
Что показала костромская выборка
Дизайн – одномоментное интервью, а не когорта. Сто пять взрослых, привлечённых через объявления в социальных сетях и опрошенных индивидуально, возраст от 20 до 41 года (M = 28,3, SD = 7,69), 85,7% женщин. Критерием включения были наличие опыта утраты и актуальное переживание скучания по субъективной оценке респондента; при нескольких утратах выбиралась наиболее значимая. С момента смерти прошло от одного года до одиннадцати лет (M = 5,03, SD = 3,59). В группе болезни ведущими причинами смерти названы онкологические заболевания (25%), сердечно-сосудистые патологии (18,6%) и COVID-19 (12,5%). Кодирование выполнено методами интерпретативного феноменологического и контент-анализа, сопоставление категорий – по критерию χ² Пирсона и H-критерию Краскела-Уоллиса в SPSS 22.0.
Эмоциональная фактура развелась отчётливо. Грусть чаще отмечали утратившие близкого вследствие болезни (χ² = 10,625, p = 0,005), в этой же группе преобладали опустошение (χ² = 10,063, p = 0,007), ощущение нехватки (χ² = 16,089, p < 0,001) и потребность в контакте и поддержке (χ² = 10,063, p = 0,007). Сожаление доминировало в группах старости и несчастного случая (χ² = 13,84, p = 0,001). Способ переживания разделился на три варианта (χ² = 15,646, p = 0,004): острые эпизодические приступы после болезни, фоновое или ситуационно обусловленное состояние после старости и после гибели.
Наибольшее клиническое значение имеет временная развёртка. В группе несчастного случая чаще регистрировались телесные реакции – ступор, мурашки (χ² = 13,884, p = 0,001), чувство собственного изменения (χ² = 7,841, p = 0,02), а также запуск скучания воспоминаниями (χ² = 6,397, p = 0,041) и одиночеством (χ² = 6,469, p = 0,039). В группе старости, напротив, подчёркивались ценность жизни и отношений (χ² = 21,69, p < 0,001) и память об умершем как позитивный аспект (χ² = 8,701, p = 0,013); отсутствие телесного отклика также чаще фиксировалось здесь (χ² = 8,092, p = 0,017). Авторы обобщают это в три паттерна: волнообразный при болезни, фоновый при старости, дезорганизующий при внезапной смерти.
Что меняется в кабинете
Прикладных следствия два. Первое: выясняйте обстоятельства смерти прежде, чем истолковывать предъявляемую тоску. В этой выборке одно и то же по формулировке переживание имело разную траекторию в зависимости от причины утраты, причём наиболее уплощённая динамика обнаружилась не у самых драматичных на первичном приёме, а у потерявших близкого внезапно. Отсутствие спада интенсивности информативнее самой интенсивности, и об этом можно спросить прямо, не выводя ответ из балльной оценки.
Второе: инвариантное ядро стоит проговаривать пациенту. Грусть, возвращающиеся воспоминания, мысленные обращения к умершему, внезапный запуск по триггеру, соседство боли и тепла обнаружились во всех трёх группах, включая благополучно адаптирующихся. В парадигме продолжающихся связей это не признаки застрявшего процесса. Патологический полюс авторы очерчивают уже: интенсивное дезорганизующее состояние, сосредоточенное на экзистенциальной пустоте, а не на фигуре умершего, и не дающее адаптивного выхода.
Осторожность требуется и в обратную сторону. Стандартизованные инструменты оценки горя здесь не применялись, диагноз никому не ставился, а причина смерти – повод для более точного расспроса, а не шкала риска. Выборка доступности, состоящая преимущественно из молодых женщин и опрошенная однократно, ничего не говорит о распространённости.
Интенсивность, которая не спадает со временем, клинически информативнее интенсивности, которая просто высока.
Выборка доступности, набранная через социальные сети, на 85,7% состоит из женщин и ограничена возрастом от 20 до 41 года, группы неравновелики, стандартизованные методики оценки пролонгированного горя не применялись, поэтому граница между скучанием и тоской здесь феноменологическая, а не диагностическая. Изменение интенсивности во времени восстанавливалось ретроспективно в одном интервью, а не измерялось лонгитюдно, и такие оценки зависят от текущего состояния респондента.